|
|
В лесу, на дороге, сделанной на месте бывшей узкоколейки, я пробил поддон
масляного картера машины. Жахнуло по дну какой-то железякой, неприметно
зарывшейся в песке. Выругался, подумал, что - ничего, что - обойдется. Но через
три минуты замигала лампочка уровня масла. Остановился и ахнул - через
отверстие, в которое можно просунуть мизинец, непрестанно лило.
Наспех чем-то заткнул отверстие, долил оставшееся в канистре масло (до уровня
все равно не хватило), и двинул дальше - до ближайшей деревни километров десять.
Ночевать в лесу мне не хотелось. Да и смысла ночевать не было никакого. Середина
недели, восемь часов вечера: и сегодня вряд ли кто поедет по этой дороге, и
завтра никого не дождешься. Сотовый телефон в лесу превратился в игрушку. Не
«Ау!» же кричать, -- все равно, никто кроме лешего не придет.
Через пару километров увидел у обочины старый «Москвич». Вокруг стояли копенки
сена. «Мужики травку косят!» - счастливо подумал я, и, остановив машину, нажал
на сигнал. Спустя несколько минут из лесу неспешно вышел усатый, небритый мужик
лет сорока. «Отец! - говорю, -- беда!»
Мужик неспешно подлез под мою машину. Молча встал, отряхнул колени.
«Подставь, -- говорит, -- баночку, чтобы масло зря не капало».
«Дотянешь меня?» - спрашиваю.
Подумал. «Мне надо уголок тут докосить», -- отвечает.
«Коровка?» - спрашиваю.
«Козы…»
«Мне надеяться больше не на кого, кроме тебя, -- говорю, -- коси, буду ждать».
И мужик ушел косить. У него свои дела, поважнее моих, -- без иронии говорю. Есть
поговорка такая: «Летний день зимний месяц кормит». Надо, значит надо.
Через двадцать минут он вернулся с косой, спокойный. Зацепились и поехали.
«Москвич» ревел, но тащил.
Через полчаса показалась деревня - грязная, обставленная огородами, -- порой
ухоженными, порой разбурьяненными, -- последние, видно, вдовцам принадлежат.
Деревянные, двухэтажные здания, сырые сараи, лужи в половину Средиземного моря.
Мужики на лавочках сидят, махорку курят. Увидев наш кортеж, оживились.
Неспешно сошлись к машине моей, разглядывают, молчат, не суетятся.
Через минут пятнадцать разошлись все, -- но не по домам, а по моим делам, --
хотя я их не о чем не просил. Один пошел искать масло, - у меня кончилось, еще
двое - трезвого сварщика, четвертый - ключи от конторы, где сварочный аппарат
лежит.
Масло нашлось, но сварщики, те, которых удалось обнаружить, были пьяны. Когда
нашли трезвого, было уже темно, -- близилось к полночи.
«Я, -- говорит сварщик, -- заварить могу, но, боюсь, если масло в машине
осталось, оно загорится. Машина сгорит. И я тоже сгорю».
«Ладно, мужики, -- говорю, -- надо расходиться. Утро вечера мудреней».
Мужики, что замечательно, все не расходились, -- обсуждали, чем еще можно
залепить дырку. Вместе с ними и жены их стояли, но молча. Мужиков домой не
тянули, -- хотя, казалось бы, какое бабам дело до меня. Имели все основания
сказать: «Пойдем, Вась, сам разберется». Мужики периодически высказывали
конструктивные и не совсем конструктивные предложения. Поначалу хотели снять
поддон, и запаять его оловом, -- в качестве временной меры. Но чтобы с моей
«Волги» поддон снять, надо половину машины разобрать. Были предложения дюбель
выстругать, и воткнуть его в отверстие. Еще предлагали эпоксидной смолой
залепить (они ее называли ласково «бакситка»). Были еще какие-то откровения.
К этому времени я уже осведомился о рабочем и жизненном графике жителей этого
поселка. Все мужики, собравшиеся у машины, вставали завтра в 3 часа утра - и шли
на покос. До семи они косили, а потом отправлялись на работу. До четырех вечера
работали, приходили домой ужинать, а потом опять уходили по своим крестьянским
делам, -- косить, ворошить, копенки укладывать, домой сено везти, в риги его
складывать.
Их совершенно неестественная для города отзывчивость глубоко растрогала меня. В
конце концов, в первом часу ночи, после моих неоднократных уговоров, мужики
разошлись. Денег с меня за свои заботы никто не взял.
Я хотел было уложиться спать в своей машине, но один из мужиков зазвал меня к
себе. Накормил, и спать положил на свою кровать, при чем сам с женой улегся на
полу, халатом накрывшись - одеяло они мне отдали.
Хозяин в три часа ночи ушел на покос, оставив меня со своей женой. Утром я
спросил, где здесь ванная, в ответ женщина иронично показала мне на одну из
дверей. В «ванной» висел литровый рукомойник с теплой водой. Воду, как я узнал,
носят из далекого колодца. Во время завтрака («Ешьте холодец, -- домашний!
Может, супу хотите?»), я выяснил, что из всех вчерашних моих помощников я
единственный, кто проспал восемь часов, -- все остальные прикорнули по два часа,
и уже в лугах косами машут.
Половина восьмого утра мужики, вернувшиеся домой с покоса, собрались около моей
машины. Еще раз порешили, что делать. Кто-то нашел грузовик, -- и машину мою
быстро оттащили поближе к зданию, где есть сварочный аппарат.
Я поддомкратил машинку свою, и обнаружил, что масло потихоньку подтекает, -- по
капельке, но течет.
(окончание на 2 полосе)
Пришедший сварщик налил из лужи в пластмассовую бутылку воды, предупредил меня:
«Если скажу, что, -- все, мол, горим, -- сразу лей воду в клапанную крышку».
Вскоре начался смертельный номер, -- сварщик варил, подтекающее масло каждые
пятнадцать секунд весело загоралось. Сварщик спокойно снимал маску и задувал
огонь -- ртом. Из открытого клапана, к моему ужасу, периодически вылетал «джин»
- легко взрывались газовые пары. Сварщик был невозмутим.
Через двадцать минут работа была закончена. Мужики, разыскивавшие для меня
сварщика, грузовик, масло и суетившиеся по моим делам полсуток, да и еще и
недоспавшие, попросили у меня за заботы… 11 рублей. Как выяснилось, это
стоимость бутылка самогона. Сварщик взял за работу (во время которой он мог
элементарно загореться) сто рублей.
Напоследок, я проехал по деревеньке. Глушь и тоска, «аж плакать хочется», как
Есенин говорил.
Средняя зарплата в деревне, как я выяснил у мужиков,- 800 рублей. Детей в
деревне почти не осталось. В школе - два учителя. Последний школьный выпуск был
из двух учеников. Библиотеки и клуба в деревне нет.
Я забыл сказать, что я бывал в этой деревне. Давно, лет пятнадцать назад. Ну да,
в советское время. Тогда, в те времена, неподалеку от деревни, работали торфяные
разработки. Деревня жила. По улицам детишки бегали, а в клубе была
самодеятельность, -- местный театр, местный ансамбль, местные кружки, -- ребята
и девчонки в них занимались кто выпиливанием, кто вышиванием, кто еще чем.
Мужики рассказывали мне, как «на юга» ездили с семьями, -- тогда у страны еще
много было «югов», было из чего выбрать.
К слову, почти все авто и мотоциклы, которые сейчас есть у мужиков, были куплены
еще тогда. Последние 15 лет никто ничего не покупает, никто никуда отдыхать не
ездит, детей тоже не рожают, последняя молодежь мечтает о том, чтобы сбежать
оттуда, -- через десять лет будет поздно.
Мужики пьют. Дурной, вонючий самогон. Я бы тоже запил от такой жизни. В черную,
без просыха.
И так ведь живет треть страны, наверное. Почти весь крестьянский мир так живет,
нищий, грязный, всеми плюнутый.
Мы, жители городов, любующиеся на бары и рестораны, которых все больше,
пополняющие собой фирмы, производящие воздух, зачастую уверены, что жизнь наша
правильна и верна.
Но ведь предпоследний клерк в Москве получает в месяц столько, сколько вся эта
деревня за два месяца. А любой столичный бизнесмен, завтракающий в ресторане с
подругой, отдает за этот завтрак столько, сколько получают все трактористы и
сварщики целого села за квартал. И это не преувеличение! Кто объяснит мне,
почему такое положение вещей считается правильным, нормальным, приемлемым?
Миллионы людей, населяющих глубинку, -- а глубинка у нас почти все, кроме 5-6
городов, -- фактически загнали в 20-е годы прошлого века, -- спасибо, «лампочки
Ильича» остались. Хотя, еще пару лет, и свет тоже начнут отключать. «За
неуплату».
И при этом совершенно бездарный российский шоу-бизнес сжирает миллиарды
долларов. Совершенно бездарная российская экономика кормит тысячи т.н. «частных
предпринимателей», переливающих из пустого в порожнее, перепродающих все и вся.
Совершенно бездарная российская государственная система кормит тысячи
чиновников, которых у нас стало чуть ли не вдвое больше со времен крушения СССР
(и Союз еще ругали за обилие бюрократического аппарата!). Всех этих денег
хватило бы, чтобы в каждой российской, дышащей на ладан деревеньке завести
библиотеки, подделать дороги, починить школы, создать хоть какие-то условия для
жизни. Хватило бы, да кто ж их дасть…
Какой, господи, кошмар творится.
Путина бы в эту деревню. Вместо ссылки. Хули он все по заграницам, по Америкам и
Европам, -- в деревню пусть едет, -- он, наверняка, в русской деревне никогда не
был. Так надо его привезти туда! Тухлой водичкой умываться. Спать по три часа.
Смотреть, как твой ребенок растет без будущего. Смотреть, как твоя жена в 25 лет
превращается в замученную, некрасивую бабу. Смотреть, как сам ты спиваешься,
никому не нужный.
Всех их, чиновников, предпринимателей, сытых москвичей, всех радетелей
современной, такой сладкой жизни надо отправить в деревню. Всех, до одного. И
никакого ГУЛАГа для них не надо. Пусть они обустраивают Россию снизу.
|
|
