|
|
Сложившийся порядок вещей ненавидят многие. Большинство населения страны
ненавидит свои нищие зарплаты и убогие пенсии, тотальную ложь TV, чиновничество,
бесконечную войну в Чечне, абсурд с глупой бабой, по кой-то черт полезшей
срывать эфэсбешный плакат «Смерть жидам!» и ставшую человеком года, комиксы и
Дуню Донцову вместо литературы, НАТО у ворот, водевили в Думе и мюзиклы,
срежесированные кем угодно, но только не Анри Бараевым, проданную неизвестно
кому землю, нарисованную вилами на воде стабильность, юмористов на всех каналах,
хохочущего Починка и свиноподобного Швыдкого, ненавидят само государство,
принадлежащее наглым милиционерам в ватниках. Если кто и не испытывает прямой
ненависти, то во всяком случае относится к государству без восторга.
Однако изменять, переделывать это государство никто не хочет.
Абсолютная мечта индивида – вписаться в систему. Прицепиться всеми когтями и
колючками, вгрызться зубами, быть «в», но не «вне».
«Да, это государство отвратительно, -- так рассуждает индивид, -- но что я могу
сделать?»
Индивид живет в вялой и боязливой нищете, боясь ее спугнуть. Индивид вкалывает
за гроши на заводе, и хочет стать начальником участка. Индивид идет в милицию,
мечтая стать начальником отдела. Индивид работает журналистом, и мечтает о
редакторстве. Индивид вожделеет о карьере преуспевающего адвоката или
спекулянта. Индивид жаждет превратиться из неизвестного творца (художника,
поэта, музыканта) в известного творца, и уверен, что это оправдает его жизнь.
Те, кто не умеют творить, оправдывают свое бытие вульгарно понимаемыми
религиозными догмами. Соединяясь в браки, индивиды не рожают детей, чтобы не
кормить их. Дети мешают. Или рожают одного, тут же сваливая его на бабушек или
нянек.
«Вписаться в систему!» -- великая мечта новой России. Быть гордым представителем
первого мира в стране третьего мира. Шансы минимальны, но как хочется, наш
прирученный господи, как хочется…
«Да, мы ненавидим систему, она отвратительна, но внутри ее, уютно и тепло. Мы
будем ненавидеть ее, находясь внутри».
Может быть, кто-то обещает грызть, выгрызать систему изнутри, уподобляясь червю,
но система переваривает любого, почти любого.
И тогда индивид становится терпимым. О, какое это наслаждение – быть терпимым,
верующим, всепрощающим, пускающим тихую и сладкую слюну миролюбия. И, конечно
же, «занимающимся своим делом».
«Я занимаюсь своим делом!» – восклицает любой. И добавляет: «Если каждый будет
заниматься своим делом, все будет хорошо!»
Рабочий работает на заводе. На заводе ежегодно сокращают тысячу человек и
закрывают три цеха, но отдельные индивиды еще работают. Рабочий рад, что сегодня
изгнан не он и закрыт не его цех.
Милиционер ловит преступников, втайне догадываясь, что, не смотря на то, что он
их ловит, преступников становится все больше.
Учитель учит детей, зная, что золотые медали в его школе, и во всех соседних
школах раздаются преступно и незаслуженно, и треть шестиклассников уже пробовали
наркоту, а половина восьмиклассниц уже сделали по аборту и никогда не будут
иметь детей.
Трудятся врач и судья, закрывая глаза на все. Трудится предприниматель, истово
уверенный, что своими налогами он приносит невъебенную пользу государству, и что
его восьмикомнатная квартира и три машины честно заработаны. А если у врача,
рабочего, учителя и милиционера нет ни того, ни другого, ни третьего, значит,
они сами виноваты, – так решил предприниматель.
И каждый самозабвенно повторяет: «Если каждый будет заниматься своим делом, --
все будет хорошо!»
Ау, сознайтесь кто-нибудь, кто плохо занимается своим делом? Сейчас мы дружно
набьем ему морду. Это ведь он во всем виноват!
Нет ответа. Никто не сознается, ни дворник, ни министр.
Продолжаем вписываться в систему. Чувствовать ее каждым рецептором, тянуться к
ней всеми пестиками и тычинками, каждой присоской, каждым мускулом приближать ее
к себе.
Вот наш милый, хриплоголосый певец, Гарик Сукачев, я читаю его интервью. Вначале
интервью он говорит: «Как мы ненавидели все эти «Песни-75», «Песни-78»!» Спустя
сто строк у него спрашивают: «А как вы относитесь к современной поп-музыке?»
«Надо быть терпимым! – отвечает он. – Все пройдет!» Ну почему же, милый Гарик,
ты не был терпимым в 78-ом? И в 87-ом? Что вы так громыхали в барабаны и
требовали перемен? Чем «ВИА ГРА» лучше ВИА «Самоцветы»? У «виагр» ноги длиннее?
Диагноз прост: Гарик вписался в систему. Теперь он терпим ко всему. Может себе
позволить. Увольте, он никогда не был революционером, проще говоря, он всю жизнь
был ублюдком; просто я привел его в пример. Раздвоенность сознания в пределах
одного интервью.
Гарики есть повсюду. Они есть в культуре, и есть в политике. Много Гариков
вступало в НБП и выходило из партии: засасывало в систему. Каждый из нас может
стать Гариком.
Внутри системы пахнет обшивкой дорогой машины, сигаретами и коньяком. Иногда нет
ни машины, ни дорогих сигарет, ни коньяка, но все равно ими явственно пахнет.
Внутри системы в ус не дует Дугин, отсвечивает лобастой головой «оппозиционный»
Розенбаум, крякают розовые Селезни. Внутри системы никто, никого, никогда, ни за
что. Если только за появление в общественном месте в пьяном виде или за уплату
налогов. Внутри системы служители культа освящают банки, выборы, казино и
благословляют всеобщую терпимость. Оттуда едва заметны официальные семьсот тысяч
беспризорников, и совсем не заметны неофициальные три миллиона беспризорников.
Оттуда едва видны официальные два миллиона наркоманов и совсем не видны
неофициальные пятнадцать миллионов наркоманов. Оттуда не слышен плач русских
детей, каждый второй из которых рождается больным. Оттуда не приметно, что
русские вымирают со скоростью миллион человек в год. Зато хорошо видно, что
согласно недавно прошедшей переписи, с 1991 года количество «дорогих россиян»
уменьшилось всего на три миллиона. На самом деле, более чем на десять, просто
остальные семь с лихуем миллионов восполнили китайцы и кавказцы. Через тридцать
лет они составят ядро «русской нации».
Сама нация в систему вписаться не сможет. Зато смогут отдельные ее индивиды,
гордые представители гражданского общества, живучие атомы, которые уцепятся за
кромку льдины, когда она, заскрежетав, встанет на дыбы, и, обломившись огромным
куском, частью уйдет в ледяную глубину, но, -- о, мое милое счастье, -- другой
частью останется на поверхности воды. Зассанная, в желтых разводах, ничтожная и
кривая, но такая уютная.
|
|
