 |
***
Воет, в кровь содрав ногти, вся дремучая рать.
Мясорубка до ночи или бойня с утра.
Тяжкий сумрак, как нелюдь, жадно смотрит в глаза.
И пустыня не внемлет. Да и что ей сказать.
Ошалевшие други цедят трепетный мёд.
Из красавиц в округе только смерть берёт в рот.
Ни найти ни барана, но новых ворот.
Отступать ещё рано. Неохота вперёд.
Здесь сидим. Чешем рёбра. Рты кривим. Ждём приказ.
Золотое отребье! Ребя! Бог помнит нас!
Вот наш ангел на небе. Только он косоглаз.
Солнце светит так ярко... как дурак без порток.
Добежим или вряд ли? Ну-ка, кинь пятачок.
Из заоблачной сини машет белый платок.
...Знаешь как её имя
как бродили босыми
обнаженными плыли
разнесло на быстрине...
Я всё знаю, браток.
"День литературы"
***
Мальчики направо - ну их к черту.
Девочки налево - там, где сердце.
На разрыв аорты воет рота,
Матушка попить выносит в сенцы.
Клюнул жареный петух туда, где детство
Заиграло, и забил крылами.
Нам от мертвых никуда не деться,
Кто здесь в рай последний - я за вами.
В небе морось, в мыслях ересь, через
день ли, два отслужат здесь обедню.
Сохранит твою глазницу или челюсть,
ил речной, отец родной, приют последний.
С каждым взмахом петушиного крыла,
раскрывается нехоженая мгла.
Матушка попить выносить нам,
ковшик бьёт как в лихорадке по зубам.
«Генеральная линия»
***
звук колокольчика
запах цветов
ты в одиночестве танцующая вальс на холме
твои ножки так соблазнительны
самый светлый сон мне приснился
в трясущемся грузовике
где я затерялся среди трупов людей
расстрелянных вместе со мною
"День литературы"
***
Иногда я думаю: возможно всё случилось иначе и ныне происходящее
лишь клочья посттраваматического бреда
брызги разорвавшейся памяти
холостой ход остановленного разума
Быть может той весной
лежа с автоматом в мерзлой и мерзкой грязи усыпанной гильзами
быть может тогда - спустя три часа -
когда выстрелы утихли
и все побрели к развороченной как кулёк с новогодними подарками колонне
я не встал и остался лежать уже леденея
и корявого меня втащили в кузов
и чтобы вырвать из рук автомат уперлись ногой в твердый живот
а мне было всё равно
Или быть может
в той зимней аварии
я не стал равнодушно разглядывать
замысловатые узоры лобовика
и остался сидеть
с въехавшим в грудную клетку рулевым
тупо открыв рот и вытаращив глаза
Но скорее всего в деревне где я родился и не был так давно -
если попасть туда незаметно
неизвестно как очутиться там соглядатаем
притаившимся за деревьями у жёлтого нелепого дома -
в той деревне я увижу белобрысого мальчика с тонкими руками
разглядывающего цыплят
который конечно же не я не я и мной быть не может
"День литературы"
***
О, невозможность стать хоть в чём-то самым первым.
И не рассудок ни сменить, ни тело.
Я этим летом мог не тратить нервы,
остаться целым мог бы. Но хотелось
хоть злостью оправдать своё бессилье,
к тому же целостность мне не к лицу, как цифре
в пример попавшей: здесь ошибка или
пример простой. Или я игрек.
Сентябрь теплом торгует уценённым.
Колёса поездов дурманят словно
колёса димедрола, только в оном
суть вкус, а не движенье. Но вагоны
не тронутся. Как мёртвые стоят.
На шпалах жадно расцветает зелень.
Вид расстелённого постельного белья
напоминает мне о том, что день потерян.
"Пигмалион"
(под псевдонимом Евгений Лавлинский)
САНТИМЕНТ
Солнца каплет рыбий жир.
Палки - галочьи притоны.
Тротуары как ножи
в мякоти тумана тонут.
Я далекий и нездешний,
муть покоя не даёт,
что листвы поток замешан
с терпким запахом её.
Губ презрительный изгиб,
глаз туманное безумье,
мне бы предвещали гибель,
если б я уже не умер.
"Пигмалион"
***
уродливая слепая старуха
красивая слепая девушка
смотрят друг на друга как в зеркало
"Пигмалион"
***
Я не ведаю что творю
Я тебе о любви говорю
В светофорах мигающий красный
Этой ночью дурною заразной
Континенты идут ко дну
Разве я при этом усну
В светофорах мигающий свет
Пропускаю помеху справа
Пропускаю целые главы
А конца в этой книге нет
Как в бреду улетаю в кювет
Ах мигающий красный… алый…
темно-розовый огневой
Словно сердце движенье встало
Бледный месяц как часовой
Опаленная тень краснотала
Дать понять им что я живой
Я не ведаю что творю
Я тебе о любви говорю
Ты родная ты рядом одна
Ты мне тысячу лет как жена
"День литературы"
ПЛЯС
Снегири в одеждах алых
Косари в рубахах белых
Боль в натруженных суставах
Жар в руках остервенелых
Косари одежды сняли
На телах озноба синь
Парусами обрастали
Мачты сосен и осин
Пью истомы сок соленый
Мне не тошно не легко
Прохожу хмельной и сонный
По закату босиком
Коли бос - идешь и пляшешь
Пятки обжигает жуть
Косари рубахи снявши
Снегирей в закате жгут
"День литературы"
(под псевдонимом Евгений Лавлинский)
РВАНАЯ РЕЧЕВКА
Я знаю нас на вкус -
Мы последнее зло.
Любому Заратустре
Сломаем ебло.
Во впадинах поганых
Мы вырастим глаза.
И выйдя к океану,
Сумеем сказать:
Соль - здесь. Пируем, россы.
Пой, знамя. Счастье, рей.
Подъём, партайгеноссе
Рязанских пустырей.
«Генеральная линия»
***
ошалевшие
на усталых конях
в запахах тревожного июльского солнца
сырого сукна и пота
въезжаем в селенье
испуганные крестьяне выносят хлеб-соль
заранее зная
что висеть нынче их барину
(кричавшему вчера: "На конюшню!"
а сегодня: "Я ль вам отцом не был?")
висеть ему
за ребро подвешенному на воротах
и неразумные крестьяне
крестятся и прячут девок на сеновалах
не зная что волю
подаренную им
не купишь хлебом-солью
и не догадываются что к вечеру
выбегут девки в ужасе
из подожженных нами сеновалов
и остужать мы их будем
обливая из ведер колодезной водой
и будут вздрагивать от жары и визга
пугливые кони
и перепадет нам завтра от батьки за непотребство
зато зарево будет видно даже из Астрахани
"День литературы"
***
Стенька Разин
лениво наблюдал пчелиную суету
пчелы вились возле его головы
с выжженными ресницами
и медовым соком на коже
Пчелы вились
возле его головы насажанной на кол
так схожей с цветком
цветком на стебле
«Генеральная линия»
КОКТЕЙЛЬ
В полночный зной в кафе у Иордана
смешалось всё. Коктейль не остужал.
Лица касался вдохновенный жар:
мягка волна взрывная, как сметана.
Дрожит висок. Куда нам наступать?
Восток разрознен. Всюду рубежи.
Смешалось всё. И жалок автомат.
Мозг ужасом раздавлен как томат.
О, позвоночник мой, - тебя не убежишь!
Над океаном мороки возникли,
Их шаг гремит, как радостный скелет.
Здесь полночь бьют изящные зенитки,
Их алый зёв к Всевышнему воздет.
Но не дарует Он ни окрика, не вздоха.
Грудные клетки в крике рвёт пехота, -
сердца на волю отпускает, озверев.
И пенье упокойное Востока.
И горла тонкие зениток на заре.
Держитесь дальше блеска папирос:
здесь снайпера не верят в светлячков.
Где тот семит, что задал нам вопрос?
Ответ готов, зайдите после трёх
стаканов. Мальчик, выдай нам гранат.
И ножик, чтоб разрезать их на части,
и блюдо, чтобы сок гранат собрать.
Аллах Акбар, о, кроткий мой собрат!
Нарушим это пошлое всевластье.
Восход. Восток теряет рубежи.
Сдирая шкуру, сладко обнаружить
ржаное мясо. Здесь наслоен жир.
Топчу ногой: восток, яви мне душу!
Ужели она - жалкая прореха?
Внутри Саддама ветер ищет эхо,
Внутри Адама глухо, как в земле.
Но на Содом заявится проруха
В ушанке и с лицом навеселе.
Страшись тогда, испитый неврастеник.
Вомнёт тебя спокойная пята.
И будет мир. И в мир придёт цветенье.
Корявых гусениц увидим мы в цветах.
И вдохновенно алый сумрак галифе
Обнимут в дрожи ноги балерины...
Пока же мы немного подшофе.
Восток завис в израильских кафе.
Мы слушаем пластинку Палестины.
Мясных мне блюд в кафе у Иордана...
«Генеральная линия»
***
Ах, какой концерт был ночью - это позабудешь разве, -
С нарочным взлетали клочья приглашения на праздник.
Шли бессчетные статисты ораторий мировых,
Юны, бриты, неказисты - память, опечатай их.
Счастлив, кто в суровой страсти, ставит век свой на попа,
Ну и нарочный был счастлив, что к финалу не попал.
Счастлив автомат, прижатый к угловатому плечу,
Он взахлёб рыдает жарко, а я по небу лечу.
"День литературы"
ЗАПЕВКА
Светлые и нежные
отроки что лебеди
вроде бы и не жили
вроде бы и не были
Ветру крылья ладили
Солнцу корни клеили
Спали там где падали
в кабаке ли в келье ли
Сказ плели из небыли
дури да латыни
вытянув из неба
все жилы
золотые...
"День литературы"
БЕЛЫЕ СНЫ
Июль был смугл, но август бел,
и белы были сны.
Весь мир бледнел или седел,
как будто белены поел.
И было нам не по себе
от этой белизны.
Как приведение бела,
прикрывшись скатертью,
ты, кошкой выгнувшись, спала,
и просыпаясь, мило зла,
проклятья комарам слала,
смешно и матерно.
Во сне кружилась голова,
и что-то давнее...
Дышала ты едва-едва,
нещадно растрепав диван,
вчерашний выветрив дурман
своим дыханием.
Ладонь твоя мою звала,
как птица ищет корм,
как жаждет дождь иссохший злак,
я руку дал, хоть ты спала,
свою ладонь в мою вплела
и нежно, и легко.
В беспепелье тобою выжжен,
вживался в трепет глаз.
В любви тобой - в болотной жиже,
в любви твоей - в небесной выси.
И в линиях судьбы и жизни
стекался пот у нас.
От ветра дым паникадильный
проник в раскрытое окно.
А птицы по столам ходили,
и наше выпили вино.
"Пигмалион"
***
Лечиться хотел - поздно:
Пропали и кашель и насморк.
Щенка назову Бисмарк,
Шампанским залью астры,
К безумию путь близок
В январский сухой полдень.
На ёлках снега созрели.
Пойдём их сбивать ночью?
Так неизъяснимо мило
Смотреть на твои ножки,
Что если смотреть мимо,
Теряется смысл зренья.
Должно быть, ты стала лучше,
Такой я тебя не помню,
Не знать бы совсем, но поздно.
А если прижать ладони
К глазам, и, убрав, на звёзды
Взглянуть - то они как люстры.
Все строки смешал - толку,
С таким же успехом можно
Шнурки на ботинках спутать.
Нет сна. В закоулках мозга
Всё ты; и, считая минуты,
Сбиваюсь к утру только...
«Пигмалион»
***
как ногти вырастают после смерти,
вот так же чувство моё к вам,
со всею подноготной грязью,
по истеченье срока жизни,
движенья своего не остановит
не бойтесь - если осень будет долгой,
она не будет вечной;
впрочем,
вот этого и нужно вам бояться
декабрь с обезображенным лицом,
и я с заледеневшими руками,
и вы, замешанная с запахом сирени,
и с волосами цвета мокрых вишен,
и с прочей дурью,
прочей дрянью,
прочей ложью
«Пигмалион»
БАРИН
Помнишь, барин,
как гуляли по воде -
всё смотрели место, где помельче.
Помнишь,
истину искали на суде,
тишину на вече.
Помнишь,
как таинственных русалок
отловив, таскали за хвосты,
чтоб не завлекали деток малых
у воды.
Нынче ж, барин,
раннею весною,
по реке с казненными плоты,
а вот тот,
удавленный кишкою -
это ты.
«Пигмалион»
***
Я всё ещё надеюсь: как ребёнок,
разбивший вазу, в ужасе притихший,
желает, чтоб она сама собою
срослась и примостилась на серванте.
Читая книги, всё ещё мечтаю,
и всё ещё уверен, в том, что жизнь
и смерть между собою разрешатся,
и я - один - останусь не при чём.
Я всё ещё надеюсь. И надежда
не ластит, а, скорее, чуть горчит.
«Пигмалион»
НЕУДАВШИЙСЯ СОНЕТ
Ты шла стороной. Я прошел через.
О чувствах шепча, повредил челюсть.
Стрелялся порой (вот и рифма: не целясь).
Ты шла посреди. Я свернул за угол.
Все чувства просты: карандаш или уголь.
Порой простота - это гордость пугал.
Но толку об этом плести речи!
Когда б твои руки касались реже
За осень шеи моей нежели
Мой шарф, то откуда взялась надежда,
Что заледенеют зимою реки?
Все чувства просты. Сложны только позы.
Вот осень до белых заплат и дожили.
И пахнут морозы - будто морозы.
И цвет у дождей был до жути дождливый.
«Пигмалион»
***
Беспамятство. Не помню детства,
Строй чисел, написанье слов...
Моё изнеженное сердце
На век меня переросло.
Искал тебя, ловил все вести,
Шёл за тобою в глушь, и там
Тобой оттянутые ветви
Так сладко били по глазам.
«Литературная газета»
***
...уж лучше ржавою слюной дырявить наст,
лицом в снегу шептать: "ну, отстрелялся, воин...",
не звать ушедших на высотку, там, где наш
кусок земли отобран и присвоен,
и лучше, щурясь, видеть ярый флаг,
разнежившийся в небесах медово,
и слышать шаг невидимых фаланг,
фалангой пальца касаясь спускового,
и лучше нежить и ласкать свою беду,
свою бедовую, но правую победу,
питаясь яростью дурною, и в бреду
нести в четверг, всё, что обрыдло в среду, -
вот Отче, вот Отечество, и всё:
здесь больше нет ни смысла, ни ответа,
листьё опавшее, степное будыльё,
тоска запечная от века и до века,
для вас Империя смердит, а мы есть смерды
Империи, мы прах ее и дым,
мы соль ее, и каждые два метра
ее Величества собою освятим,
здесь солоно на вкус, здесь на восходе
ржаная кровь восходит до небес,
беспамятство земное хороводит
нас от "покамест" и до "позарез",
здесь небеса брюхаты, их подшерсток
осклизл и затхл, не греет, но парит,
здесь каждый неприкаянный подросток
на злом косноязычье говорит,
мы здесь примерзли, языками, брюхом,
каждой
своей ресницей, каждым волоском,
мы безымянны все, но всякий павший
сидит средь нас за сумрачным столом, -
так значит лучше - лучше, как мы есть,
как были мы, и так как мы пребудем,
вот рёбра - сердце сохранить, вот крест,
вот родины больные перепутья,
и лучше мне безбрежия её,
чем ваша гнусь, расчёты, сплетни, сметы,
ухмылки ваши, мерзкое враньё,
слова никчемные и вздутые победы...
журнал «Север»
ПЕСЕНКА СОЛДАТА
Ни знамен на рейхстаге,
Ни отваги - лишь зло.
Приспускай, страна, флаги
Время порки пришло.
Воскрешенья ли, казни
Ждать нам парень с тобой,
Коль над каждою каской
Свой святой, но слепой.
Не стучись ко мне, сердце,
Я тебя не зову,
Когда грязные берцы
Эту мнут синеву.
Перепутья земные,
Как дышалось там – всласть.
Расступитесь, святые,
Парню нужно упасть.
журнал «Север»
НА ВЫДОХЕ
Срываясь в кашле, изнывая от желанья,
хоть рассказать о смеси бреда с жутью,
о поездах не признающих расписанья,
и уходящих в краткий промежуток,
когда глаза обращены в ладони,
меж коих я затеплил спичку,
чтоб прикурить, и ворон на перроне
во мне уже увидел пищу:
не вынесшего онемевший зуммер,
пропавшего без горечи, без толку,
явившего во всем своём безумье:
часть мира вне тебя. И только.
журнал «Север»
***
Прикрывающей колени
Как врата перед нищим
Безупречность движений
Отпущена свыше
И до изнеможенья
Смотрю на нее,
точно
Оконченное предложенье
Смотрит на точку
журнал «Север»
***
Я жил уже не раз,
Я больше жить не смею,
И чувственная страсть,
И всякая идея
Дожить мешали мне,
Дособирать все крохи,
И нежил сладкий снег
Еловые дороги.
Прости мне, отче, что
Я не имел желанья
Ловить горячим ртом
Последнее дыханье,
Судьбы дар, как не жаль,
Я не берег, не ластил,
И жизни не держал
За скользкие запястья.
Не сетуя, ни злясь
Я опадал неспелым.
Душа, в который раз,
Легко прощалась с телом.
От столь коротких встреч
И частых расставаний,
Вместить не в силах речь
Времен и расстояний.
Я жил так часто, что
Забыл места и числа.
И вспоминать о том
Здесь не имеет смысла.
На войнах мировых
Не успевал стареть я, -
Погиб на двух из них.
И попаду на третью.
Журнал «Север»
|
|
